Статьи:

Она сидела на постели, обняв его, обвив своими тоненькими, и из-за этого очень длинными, почти светящимися мрамором ручками. На них проступали детские вены нездорового ребёнка. Он, её маленький брат, прижался к ней всем своим любвеобильным тельцем. Он только что проснулся. Вернее, его разбудили, украв из его детской жизни несколько неповторимых счастливых снов. Несмотря на всё то, что делалось вокруг него и его семьи, у него были счастливые сны. Я уверен в этом, я видел, как он безмятежно посапывал до того, как начался весь этот хаос. Мальчик не плакал. Только смотрели его дитячьи глазёнки, открытые на пол-лица. Слёзы скопились внизу, но он не плакал. Он ничего не понимал, и понимал всё сразу. Мальчик сжимал в объятиях свою старшую сестрёнку и знал, что нельзя реветь и голосить. Он был боец. То, что он увидел, проснувшись, сделало его таковым. Сестра гладила его по голове и, немного раскачиваясь, смотрела на всё своим совсем не детским взглядом.
Я встретил этот взгляд, поймал его на секунду, и отвернулся. Я, здоровый стокиллограмовый мужик, битый и перебитый, не смог выдержать бездонность этого раннего, такого преждевременно взрослого понимания украденного детства. Я просто стоял: руки на стенку, ноги на ширине плеч. Ничем я им не мог помочь. Простите меня, ребятки!

Шёл дождь. Я и мои товарищи шли делать доброе дело. В дождь всегда хорошо делать добрые дела. Почему? Ну, потому, например, что дождь смывает улики. А ещё дождь заглушает шум, который иногда возникает во время деланья добрых дел. И вообще, дождь… Дождь этот настраивает по-особому как-то. Ритм его ловишь весь мокрый. Ты и дождь. И в одном ритме. И дышать хорошо обоим.
Шли мы на улицу Печатников. Там выселяли одну из последних семей, отказавшуюся съезжать из нескольких комнат коммуналки. В администрации Питера давно и заблаговременно всё распланировали и расписали. Некий, так нужный городу, инвестор с забавной, но злой фамилией Педриолли выкупил этот дом вместе с чердаком и подвалом, заплатив около девяти рублей за каждый квадратный метр. О том, сколько денег потребовалось ему для того, чтобы смазать все механизмы горадминистрации, оставалось только догадываться.
Мы знали, что будем сидеть там до утра раннего и поэтому взяли с собой приличное количество шампанского. Договорились заблокировать дверь. Мерзопакостное шоу начнётся утром, и рано. Конечно рано! Ведь у господ судебных приставов по горло дел! В нашем уникальном городе очень много непонятливого человеконаселения, которому надо-таки указать на дверь по всем, естественно, законам РФ, принятым Властью, которую выбрало большинство дееспособных граждан.
Хозяин непокорных комнат, после крепкого мужского рукопожатия, показал нам квартиру, сказал, что можно брать всё, пригодное для баррикады. Ещё он сказал, что все пустые комнаты в нашем распоряжении: в любой из них можно до утра пересидеть.
Мы выбрали ту, что была подальше от комнат хозяина, там у него спал пацанёнок. Соня подключила плеер к колонкам, и у нас играла какая-то музыка. Рядом со мной сидела моя Оля, на диване валялся притомившийся Маркин, как всегда таинственно улыбался Христофоров (которого я уже несколько лет почему-то называю "Мусатов"), а напротив него, сидя на стуле, поправлял очки Линд. Стоя около окна сверкал глазами Яшин. Мы расслабились, были беззаботны и вели беспредметную болтовню. Как это всегда бывает перед чем-то очень важным и серьёзным. Сон перегорел в пузырьках шампанского.
Я вышел в туалет. В коридоре мимо меня проскользнула худенькая, почти прозрачная девочка. "Здравствуйте", – сказала она и немножко качнулась к стене, чтобы уступить дорогу. Я, уже выпивший, почувствовал себя громоздким шкафом. Уже потом, после того, как вся эта история закончилась, я узнал, что у этой девочки была тяжёлая хирургическая операция на лёгких, и врачи, эти государевы работники здравоохранения (живущие, естественно, по закону), случайно заразили её гепатитом. Когда мы шли на эту квартиру, конечно же, не знали, какие нас встретят люди, какой окажется выселяемая семья. Я в глубине души переживал, что они окажутся какими-нибудь алкоголиками. Алкоголиков как-то глупо было бы защищать... Но семья эта, видно, была нормальная. Обычная, крепкая семья. Э-эх, уж лучше бы были алкоголики...
Потом мы шлялись по квартире, ощущая одиночество и тоску покинутого жилища. Когда-то нужные для чего-то вещи, состарились и были брошены съехавшими жильцами умирать, плача въевшимся запахом человеческого уюта. Побеждённых временем оставили, забрав лишь, как им казалось, самое необходимое. Мы выхватывали из осиротевшей рухляди те куски чужого прошлого, которые казались нам "прикольными". Там я нашёл сломанные карманные часы с масонской символикой на циферблате и обшарпанный бинокль фирмы "Карл Цейс". Было в этом что-то сакральное: трогать чужие вещи, открывать ящики, перебирать рукописные листы, которые до этого трогал только один человек – тот, который их и написал. Есть что-то задорное в этом, как будто влез в чужую душу и нагло, с ухмылкой всё в ней ощупал. Увидел чужие грешки: в глубине стола – колоду порнографических карт с засохшими жёлтыми каплями, под столешницей – прилипшие закопчённые сопли, а где-нибудь под кроватью, на обоях, корявым нестройным детским прочерком, обгрызенным карандашом выведено: "нинавижу папу". И подпись слезинками, упавшими на пол, да так и оставшимися немым укором, размыв пятнышками пылинки.
В одной из комнат стояла изразцовая печь. Долгожительница, помнящая и бар, и грубых красноармейцев, и усталых пролетариев. Эта печь пережила голодное – как для людей, так и для неё – время блокады. Она с тоскливой иронией смотрела на пыльные, продавленные кресла и диваны. У неё было много хозяев, её часто бросали. Пепел давно остыл и успокоился.
Мы пили шампанское и развлекались, как могли. "Мусатов", который всё-таки оказался Христофоровым, понавытаскивал из утробы коммуналки кучу каких-то чудовищных, поеденных молью, обсыпанных нафталином шуб и пальто. Он устроил натуральное дефиле, примеряя их под музыку, изображая распальцовку рэпперов, надев на пальцы найденные железные кольца. Мы смеялись до слёз, дрожал в руках Сони фотоаппарат, запечатляя, как испуганно щерятся пальто провалами рукавов, как пытаются переливаться и блестеть облезлыми меховыми воротниками шубы, безвозвратно теряя последние волоски и достоинство. Сегодня я не могу вспомнить, о чём мы там без умолку болтали, не переставая смеяться и пить шампанское.
Чем ближе утро, тем меньше разговоров. Солнце стало вылазить из-за мокрых, дрожащих, кособоких питерских крыш. Выползало оно, цепляясь кровавым за крепкие плечи туч, а мы на своих плечах подтаскивали испуганную мебель к дверям, выбирая ту, что потяжелее. Обычные предметы быта выстроились в коридоре, готовые послужить людям: вступить в бой за своих хозяев. Мы дали им этот последний шанс.
Начали с чёрного хода, располагавшегося, как водится, на кухне. Вероятность того, что представители Закона появятся именно оттуда, была мала. Но, на всякий случай, мы забили кухню мебелью буквально до потолка, чуть позже сообразив что, поторопившись, лишили себя кофе, а семью – горячего завтрака. Потом, по просьбе хозяйки квартиры, долго и с азартом искали ножовку по металлу, дабы перепилить батареи, чтобы залило соседей снизу. Эти соседи, испугавшись угроз, согласились на унизительное выселение и подписали все необходимые бумаги, тем самым предоставив возможность властям говорить, что не хотят съезжать отдельно-особо-наглые. Соседям за это предательство разрешили пожить в доме подольше. Пилу, к сожалению, не нашли.
Мы встретили подъехавшую телебригаду и попрощались с Линдом, который пошёл устанавливать на крыше наш гордый нацбольский флаг (крыша, кстати сказать, была очень скользкой и покатой, Линд с неё чуть не свалился вниз). Я поцеловал Ольку, она уходила дежурить на улицу. Потом мы принялись блокировать дверь. Баррикада росла, превращаясь в огромного, злого зверя, вставшего на последнюю защиту жилья. Окончив строительство, стали ждать. Я высунулся в окно: хлопали двери парадных, недовольный народ спешил, морщась, по своим важным работам.
Через четверть часа подъехали несколько "козелков" с грузом. В штатском и строго торжественном появились тёти и дяди, с папочками под мышками, из которых белизною финской бумаги выглядывал строгий-но-справедливый Закон. "Пора", – переглянулись мы, и вывесили в окна растяжку и флаги.
"Смольный! Расселяй себя!" – заорал я, выталкивая из себя скопившееся нервное напряжение. "Педриолли хуже моли!" – скандировали мы, ставя восклицательные знаки зажжёнными фаерами. Люди в бронежилетах забегали внизу, попеременно задирая свои головы. Штатские, как по команде, разом достали мобильники. Наконец-то разбуженные утренние прохожие оглядывались и врезались в стены. Будет теперь вам, ребята, о чём рассказать сослуживцам и коллегам на работе, если не опоздаете!
В дверь позвонились, Соня и Яшин тут же приковались наручниками к батареям. Мы кричали вместе с выселяемой семьёй, не переставая. Камера ТВ ловила в объектив наши открытые рты и сжатые, вскинутые кулаки. Тележурналисточка, бравшая несколько минут назад у матери семейства интервью, кажется, немного испугалась. В дверь перестали звонить, в неё уже очень грубо стучали, и она то ли трещала, то ли громко охала. Вместе с ней рычала наша баррикада. Я и Маркин навалились на её уже дрожащий зад, подпёрли баррикаду своими телами. Потом те, кто находились за дверью, затихли. Мы тоже передохнули, смочили водой охрипшие глотки…
Затишье продлилось несколько минут. Заорали, как по команде, все вместе, одновременно: электропила, визгливо, кусая дверные петли, плюясь искрами, и мы, уже с хрипотцой. Тяжёлые, крепкие двери упали, и через образовавшийся проём руки каких-то специальных рабочих стали выбивать куски мебельного зверя. И вот, царапая полировку столов и кроватных спинок, в осаждённую квартиру влетел спецназ судебных приставов! Форма у этих ребят, если кто не помнит, чёрная, на рукавах – шеврон с трёхцветным, на головах – отточено сидящие береты.
Несколько спецназовцев сразу рванули налево – в комнату, к уже сипящим лозунгами Соне и Яшину. "Стоять! Лежать! Блять!" – послышались строгие команды, сопровождавшиеся глухим аханьем побиваемых человеческих тел. "Руки на стену!" – зачем-то очень громко заорал на нас судебный пристав. Для порядку один из спецназовцев тыкал мне в живот автоматом. По-деловому чавкая на нас оскорблениями, они помогли нам встать лицом к стене. "Хули снимаешь?!" – рука спецназовца, обтянутая изящной чёрной перчаткой без пальцев, треснула по камере. Телеоператор, явно не из робкого десятка, бурно заспорил о конституции и правах СМИ. Аргумент в под-дых закончил этот спор. "Ноги на ширину плеч!" – проорали мне прямо в ухо. Хозяин квартиры пытался что-то объяснить, стоя, как и мы, лицом к стене на полушпагате. По нашим телам поползли профессиональные руки, интересуясь: нет ли чего?
Гвалт немного поутих, и спецназ пошёл на зачистку. "Чисто! Чисто!" – кричали из комнат солдаты, тыкая в тёмные углы автоматами. По паркету стучали начищенные берцы, распугивая тараканов. Колыхали обрывки обоев, стремительно проносящиеся по коридорам натренированные тела. И тут я повернул голову и случайно взглянул в дверной проём, через открытую дверь.
Посередине комнаты стоял диван, на диване, на разбуженной постели в цветочек, сидела девочка, обнявшись с маленьким мальчиком. Всё происходило быстро, но в памяти моей это осталось вечностью, как бесконечно повторяющийся кадр: мальчик и девочка смотрят на проходящего мимо крупного мужчину в бронежилете, из-под его молодецки заломанного берета выбивается чуб русых волос, колыхаясь в такт чётких движений. У спецназовца окладистая русая борода, он похож на доброго казака-красноармейца из советских фильмов. Он тоже мельком взглянул на детей, стволом автомата отодвинул занавеску, убедился – чисто! – и пошёл дальше. Дети проводили его глазами, и не было у них на лицах ни страха, ни злобы, а только какая-то серьёзность или сосредоточенность. И тут я на секунду поймал взгляд девочки, и сразу отвернулся. Ещё не оценив всё это разумом, я внутренне вздрогнул. А потом нам надели наручники и вывели.
Ну, вот и всё. Всё сделали. То есть, сделали всё, что могли. Обычно, после того как всё заканчивается, расслабляешься. Адреналиновое напряжение резко уступает место радостной усталости. Даже когда бьют и заламывают руки, с лица не сходит улыбка. Но в тот раз и не били особо, а мне было очень тошно, сердце скрипело, обвиняя мозг: "Их всё равно выселили, и ты это не остановил".
Нас привезли в отдел милиции. Ехидно допросили, не преминув задать идиотский вопрос: "Сколько вам заплатили?" Переписали, откатали, сфотографировали, запротоколировали. Мы посидели, пошутили невесело. И отпустили нас, с повесткой в суд по месту жительства. Мы вышли из отдела, и нас встретили товарищи. Немного выпили. Мне позвонили и сказали, что хотят взять интервью. В этот момент у меня прокрутился в памяти тот самый кадр, с детьми и спецназовцем. Я вздохнул посильнее и ответил: "Я не смогу, извините". В тот момент, если ли бы вокруг меня не было никого, я конечно бы разрыдался. И мне уже не стало хуже, когда кто-то из ребят рассказал, что в процессе выноса мебели спецназовцы попросили "очистить диван", на котором сидели дети…
Я больше не видел ту семью, но я уверен, что всё у них будет хорошо. Спасибо тебе, Власть, ты преподала урок этим детишкам. Они видели тебя во всей красе!
В нашей стране есть много наивных людей, которые по привычке думают, что они живут в Советском Союзе. Много и таких, которые мечтают о твёрдой руке (для всех), о сраненькой стабильности и безответственности (для себя). А эти дети вырастут другими, с малолетства узнав, какое оно на вкус – молоко из титьки Родины-Мамы. Они вырастут честными, добрыми, сильными и перевернут вашу долбанную вертикаль с головы на ноги, а я – вместе с ними.
А ты, спецназовец, сними форму, сдуй пылинки с берета, и иди домой. Не забудь купить своим детям конфет, а жене – цветы. Устало скушай ужин и спи спокойно. Я знаю: сможешь ты. А потом, когда-нибудь, когда у старости порога поймёшь, что жить осталось мал мала, обязательно вспомни. Вспомни их, из своей сильной, полной здоровья и отваги жизни, тех двух обнявшихся мальцов. И ёкнет твоё сердце, и заплачешь. И, может быть, тогда там тебя простят, мудак!