 Морфий |
«А не замахнуться ли нам на самого Вильяма, так сказать, Шекспира?..» Подобное делает только один режиссёр в России…
Недавно в свет вышло новое творение режиссёра Алексея Балабанова под названием «Морфий». Фильм снят по мотивам рассказов Булгакова «Заметки юного врача» и «Записки морфиниста», сценарий Сергея Бодрова-младшего.
Действие картины разворачивается в канун Октябрьской революции в глухой провинции. Ярославская губерния, один из посёлков Угличевского уезда, куда из Москвы, то ли из-за несчастной любви, то ли ещё из-за чего, приезжает молодой доктор. С первых же кадров в герое узнаётся внешность и повадки писателя Булгакова, который, к слову, также употреблял морфий. Балабанов изначально строго разбивает картины на небольшие новеллы, и каждый раз перед очередной сценой или эпизодом обзывает их, к примеру, «Волки», «Аптека», «Первая ампутация» и т.д. Стиль весьма подзабытый, но характерный для той эпохи кинематографа, благодаря которому ощущаешь себя ожидающим приема у молодого и талантливого доктора. Глава «Волки» вообще снята выше всяких похвал.
По ходу картины становится понятно, что доктор Поляков – образ во многом собирательный. Суровый, несмотря на молодой
возраст, немного нервозный, застенчивый, аполитичный, настоящий профессионал своего дела, заядлый курильщик – типичный архетип медика того времени. Глава «Первый уколъ» рассказывает, как Поляков принял впервые дозу морфинума гидрохлорикума. В главе «Второй уколъ» тихим тоскливым зимним вечером Поляков вновь употребляет морфий и окончательно втягивается в это дело – судорожно, в наркотической ломке, впрыскивает его в уборной у местного помещика, впрыскивает перед ответственными операциями, перед сном, «штурмует» собственную, а затем и уездную аптеку. Сестра милосердия видит, как их доктор становится морфинистом, но ничего поделать не может. Напротив, сама втягивается и начинает колоться морфием…
Мастерски Балабановым показаны эпизоды революционного лихолетья того времени с сытой, самодовольной, праздной болтовнёй местного помещика из села Кузяево в отношении революционного времени и поджогом, впоследствии, всего его имения и семейства собственными крестьянами и холопами, с устанавливающимся новым большевистским порядком. Балабанов не был бы Балабановым, если не использовал бы в своей новой картине какое-то музыкальное сопровождение. Вертинский, русские романсы и бульварный шансон того времени придают разнообразные стилистические оттенки «Морфию».
Между тем Поляков едет за развязкой финала в уездную психиатрическую клинику. Там он пытается лечиться, но сбегает, прихватив с собою приготовленный раствор морфия. Встречает в городе свою медсестру «Аннушку» и, без слов понимая, что той нужно, бережно вручает ей злосчастный раствор. Вновь колется на кладбище, в разрушенной церкви, в кинотеатре, где и пускает пулю себе в голову.
Данному финалу предшествует ещё один любопытный аспект в картине. Всем известно, что Булгаков, как и Достоевский, отличались резкой неприязнью к евреям. В «Морфии» проскальзывает пара подобных моментов, которые заставили идиотов различных мастей, именуемых себя «кинокритиками», вновь обвинить Балабанова в антисемитизме. Спешу заметить, что режиссёр, целиком и полностью следуя канонам максимальной реалистичности в создании определённого художественного мира, достоверно показывает тех или иных персонажей и соответствующую действительность того времени, где слова «жид» и «жидовская власть большевиков» были обыденным разговорным элементом.
В общем, новая работа Балабанова вновь продемонстрировала незаурядные режиссёрские качества «последнего живого художника» в России.