 |
Сварил кофе себе, вилкой поддел что-то из глубины тарелки. Вчерашнего, прикрытого уже обветрившемся. И «Эхо Москвы» включил. Заохали там, заахали и заэхали.
Один глаза открыл, но лежит. Другой вскочил похмеляться и в туалет. Давно собирался, но лень было, урвать хотел полчасика ещё. Безуспешно. Третий поднялся с матами весёлыми, водки ищет.
- Выключи нахуй, говорю, это! Заебало! – следующий очнулся.
А я на кухне, посуду мою. Люблю, первее всех… Водки стопку, из закуски оставшейся самое вкусное, пивка бутылку, и сразу порядки наводить. Посуду мыть. Слышу: поднимаются, телек включили, болью головной обмениваются. Очень дружеская всегда атмосфера. Лучше – некуда. Прочувствовать это надо!
Мечусь по квартире: там – подотру, вспомню что-то, бумажку подниму, улыбнусь. Из туалета – в кухню, мимо гостиной. Взглянул… Ёптыть! Сидит за моим журнальным столиком, покрытым пеплом, огрызками хлеба и засохшими, похожими на подсохший диатез, тарелками… Немцов! Да-да, тот самый, из СПС!
«Не может быть», – рассуждаю на кухне у раковины с полупомытой посудой. Губку мну в руках, потрёпанную со стороны жёсткости. Заглянул опять в комнату… Он! Сидит на стуле тёртом, рука напряжённо на колене, костюм чёрный, рубашка – белизной, галстук модный, в телек мой, «Рекорд» чёрно-белый, смотрит! Он! Точно!
Стою за углом, соображаю. Взглянул ещё раз: он! А рядом – мужик престарелый (сразу я его не заметил). В бежевом костюме годов семидесятых, с карманами накладными полуовальными. Явно – мал ему. Голова распухшая, плоть отовсюду прёт необузданно. Руками, кистями в манжеты рубахи запонками закованными, кильку вчерашнюю сосисками пальцев, ногтями посиневшими, отороченными, подцепляет, в рот с обвисшими губищами закидывает. Мерзкая рожа, но очень знакомая. Мешками век дряблых покачивает. Язык багровый куском мяса кильку у входа в щель ротовую встречает, и ловко так в глотку закидывает. С костями, кишками. Только хвостик плавно по подбородку соскальзывает, на галстук потом, на колени, пятнами отметится, и – на пол. Неприятно и без остановки действо.
Немцов скучает явно, нервно. Кто же притащил их сюда? Всякие были здесь, преимущественно фашисты, гопота, нацболы, и алкашня с наркотами. Но либералов никто никогда не притаскивал.
Ну, что ж, я толерантен, и очень даже. Любой твари кров дам, не выгоню. Пошёл на кухню, набрал рюмок разномастных, после вчерашнего выживших. Зашёл в комнату, поставил в грязь застольную. «Водку, – говорю, – будете, господа?»
Незнакомец засосал кильку, вытаращил воспалённые яблоки глаз, и вместе с хвостом выплюнул: «Да!» С испугом выхрипел, что я вдруг передумаю. Краем глаза я успел заметить как килька сама, как в кислоте, растворилась в кашу и провалилась в глотку. Он с бульканьем закашлял, от чего на коре лба выступил пот, предательски похожий на рассол, из которого вылавливались кильки.
Немцов же, снисходительно поморщившись и выдержав секунд пять, интеллигентски-проффессионально кивнул утвердительно, тряхнув кудряшками пересаженных волос. Щёголь.
Принёс запотевшую «путинку», разлил. Этот, второй, скрутил в кулаке стопарь и не дожидаясь опрокинул, не задерживая во рту. Немцов закатил глаза, покачал головой, взглянул неодобрительно на этикетку. Длинным ногтём на мизинце вытащил только ему видимую соринку из рюмки, не глядя, чокнулся со мной и, оттопырив ноготь с мизинцем, отпил маленький глоточек, посмоковывая. Затем отправил в рот всё остальное.
Я налил по второй. Выпили. Потом – третью. Молча. Только хрипел и чавкал, этот, второй.
Я: «Мда-а-а…»
Немцов: «Да уж…»
А этот – рыгнул… И тут я его узнал! Господи прости, так это же знаменитый, тот самый втюханный за Карволана, великий вечнопьяный писатель и профессиональный диссидент Владимир Буковский! Радость-то какая! Какие черти его сюда занесли?!
- Борис Ефимыч, – спрашиваю, наливая по четвёртой, – а что это за клубы дискуссионные вы организовывать собираетесь?
Буковский перестал чавкать и с какой-то собачьей тоской уставился на Немцова.
Немцов поморщился как от зубной боли, закатил глаза, махом жахнул стопку и, потрясая ею в воздухе, произнёс:
- Серёжа, какие нахуй клубы, когда нам пиздец!
Буковский громко всхлипнул.
Немцов повернулся к Буковскому:
- Жопа нам!
Буковский опустил руки между колен, и надрывно, не стесняясь слёз, предательски похожих на рассол из-под кильки, разрыдался.
На следующий день Борис Ефимович снял свою кандидатуру с президентской гонки. Либералы восторженно подумали, что в пользу Михаил Михалыча Касьянова.