 |
Сухие, с шелестом падающие слёзы скорчившегося времени роняет отец на хрупкие кости умершей дочери. Застыли от вечной стужи, сковали болотные испарения города лёгкие героя. Обломками когда-то рук со стёртыми об лёд Невы глубокомудрой, видавшей тысячи миллионов кубометров крови людской и с пониманием Вечного принявшей её! О Петровский из мяса гранит! Соскребает остатки себя с любимых даже сейчас конечностей дочери, так похожих на что- то! Что ели неделю назад Дочь и Отец, когда Мать перестала хрипеть?
Виденья столпились и идут одно за другим. Водка. Бутылка. Рядом стакан. Музыка, весеннее пение птиц, Утёсов... И ненависть ко всем, как к себе самому, выжившим, вырвавшим пение птиц провалами глаз и лиц и тайной, навсегда холодом лежащей на дне бессовестного, не знающего стыда желудка!
Баба из почему-то Ростова, ребёнок с рыбьим глазом, жестяной предмет, понятливо нужный, (чуть позже) с надписью слишком блестящей «Невское». Пустой внутри, ногой в лепёшку, явно привычно, и в сумку – к таким же лепёшкам. И на пиджаке замызганном георгиевская ленточка! Всё понимая, плачет высохшей тиной со дна величавой Невы, дёсна зелёного цвета в дочерний скелет пытаясь вонзить!
Город-убийца, мертвец, постоянно удивляющий солнце, светило, заглядывающее через плечо свинцовых туч, испуганное непонятной жизнью на небольшом, – то важном, то больном, – пятне на планете. Как язва, великолепно закрывшаяся кроваво-красным, гнойным, немного зелёным, и омертвевшее – живым серым. И навсегда, и до смерти Земли!
И мы вот тут вот, со всем этим. Холящие и лелеющие плоть от плоти пропитавшее всё наше существо: ужас, смрад великий и чудовищность прожитых городом нашим столетий! Мы, сросшиеся с улицами метафизикой грязных колодцев из бездны в бездну смотрящих. Из них, из колодцев, предки орали угрозы небу, протыкая проклятьем для нас вывернувшуюся мясом наружу луну. Сросшиеся с подворотнями, парадняками, сотканными из тысяч литров мочи разнообразных представителей нежити, из питерского болотного подполья от Петра до Ленина! Это не ваш город! И это вообще не город в вашем понимании. Мы – это город! Имя нам – город! Мёртвый и вечно живой, Гниющий Века, и никогда не согнувшийся! Имя наше. Кубометры костей, спокойно любящие нас на дне болота, под еле пропускающим взаимную любовь асфальтом. В сытое время ССР–союза, потихоньку утрамбовывая питерское дно сухим перегноем загробного на полшага, вяленным корвалолом тел. Их, в вязаных кофтах старух-интеллигенток, помнящих всё и хранящих ещё что-то!
Уже тогда, не слыша шёпот города, уставшую душу его, смотрящую из бездны на них. Смотрящую, и отдающую истинную гниль со дна, из беззубых провалов ртов юродивых Невского! Тогда разучились, и детям своим запретили общаться напрямую, хотя бы даже через свастику лепнины, через кирпич, потеющий кровью и твёрдый как сталь. Хотя бы! Забыли тогда о городе. И сейчас, забыв, в сытом уюте музеев-склепов истории, за булкой котлет – Лениных (тираж не ниже двадцатипятки)! Тогда, как тараканы, поползли пародии на людей: М А Т В И Э Н К И! Что болотная блоха с навозной лужи за хлевом может чувствовать? Глубины лафкрафтовские Питера?
Вот так, потихоньку, приучая нас к исчезновению вечногниющего святого города, намотав на Дворцовую, Петропавловку и Сенную блёкло размалёванную колючую проволоку спальных районов, где не было уже умных взрослых, знание выдавили на окраины. Проснувшийся разум тяжёлых могил творил с нами, с окраин сирот, с сыновьями Питера, необъяснимое. Мы шли, не сгибаясь, умирать и не замечать этого! Глотали с ним, дышали, болели старостью – жили в ритме одном. С Городом! Химию всю делили с ним! Ползли по асфальту, ступнями чувствуя любовь города! Не успевая спасать из расщелин, в бездну, в память костей ускользающих, подонков нашего вида! Десятками, сотнями ложились в питерский мох вечности, безумством напившись. Наркотики, синька, колёса! Стенки на стенки! Хачей били... Любил нас город, как вождь детей! Каждой секундой мы опровергали позорный догмат, дешёвую ширму, трактованную неправильно быдлом из вне, что мол город Питер – культурная столица. Ярлык! Вам не понять… Сопротивлялись! Рвали себя на куски, не боясь умереть, и никого, и ничего вокруг не жалея.
Так надо было нам с городом. Вспомни, мы плоть от плоти его! В тюрьмы садились, закрывали телами прозрачными от вредного ему обывательского рая! Врывались как клизма в кишку общественного транспорта, выцепляли и наказывали особо наглых, верующих в кристально честный желудок любителей безопасного всего. Не опасного. А мы – пастухи-волкодавы, кусающие не туда идущих овец! Стадо наше, когда обнаглев коллективно с работы пьяно топало, нас бодало, окропляя благодарный бетон и арматуру кровью нашей, такой красной и густой как нигде в мире! Не плакали мы никогда без повода. А если плакали, город подпевал и гудел колодцами дворов.
Брат на поле боя угробил себя. Стас Клык, в подвале с духами общаясь, распластал варёное тело на трубах, несущих горячую воду для ванных процедур в срок встающих на работу. Город, для кого ты?
Дима Шевелёв, общавшийся с Люцифером на ты, ужинающий героином под жестокий трэш с вызванными со дна блудницами, которых не видел даже его спивающийся за стенкой папа... Смешивал Дима в себе всё, что можно употребить. Орал всегда, говорил ором. Брызгал хлопьями пены циклодольной, раздавая походя отеческие тумаки от города тупым горожанам. И только ветераны подмигивали и улыбались. Истинные питерско-ленинградские престарелые ангелы в соломенных шляпах с рыбьей чешуёй на затылке. Оставил Дима свой мозг на ступенях бетонки в новом районе, таща без лифта на третий этаж предательски подсунутый врагами телевизор.
Да мало ли было их, борцов с режимом, морально прогнившим и так и не понявшим нашу Священную Питерско-Ленинградскую Гниль! Без вас, суки, было бы лучше всем, и вам, суки, в первую очередь! Вы слышали, суки, «Химеру»? Вы тексты, кровью написанные и петлёй подтверждённые, суки, прочувствовали? Вы, суки, вообще понимаете что-нибудь? Суки, вы зачем здесь? Для чего, суки? Кто вас, суки, позвал? Кто послал вас, суки? Куда вы лезете, псевдоживые, в царство тотально, изначально мёртвых? Копейкин, Гнётов, Иванов всё решают без понтов…
И вот стало в Питере как в Москве. В каждом вагоне по грядке овощей. Раньше гасили без напряжения их, они это понимали успешно. Кто сильней, – и нормально! Обоюдно острая игра. Сейчас – экстремизм, да и сил на всех не хватит, потому что как в Москве стало в Питере.
Здесь щипцами новых «законов» вырывают дома как зубы. Гадкая баба с повадками старого трансвестита (силиконовое желе так и лезет) из КГИОПа стрижёт мзду с каждого разбитого кирпича: нате, жрите город, только башляйте. Переварит вас Питер. Схватка скоро: нежить на жить! Провалится на дно ваш наводел из вне, сомкнётся, чавкая вонючими пузырями, асфальт, перетрут кости предков всё ваше нанасилованное. И вы, стаканы, думающие что наполнены властью, а на самом деле – под завязку навозной жижей зелёного мятого президентского цвета, проваливаясь, захлебнётесь. Найдёте пристанище среди крепостной нежити на самом дне нашего из плоти болота. И повылазит со дна, пробивая асфальт как трава, поросшее тиной и мясом всё, что вы так глупо, наивно разрушили! Не быть Питеру Москвой! Никогда! Слышите, вы, извнешние и лишние! Не хватит у вас деревянных солдат Урфина Пиотровского! Плевать мы хотели на торчащие после общения с ОМОНами обломки костей из наших, много раз провёрнутых через ваши ржавые мясорубки псевдосистемы, тел! Насрать!
Мы – гвозди, вы – молотки. Молоток лежит забытый, покрылся ржой. А на любой гвоздь можно хоть шляпу соломенную повесить. Вот он гвоздь, торчит и рвёт вам ваши гучёвые панталоны! Работает гвоздь даже кривой. Кривой уже не заколотить даже. Тупые вы, молотки! Гните!
А Толик Коршунский, слушая про блокаду, сожрал две огромные тарелки пельменей. И не потому, что циник и жлоб, а потому что пропитан историческим зловонием Питера навсегда.
Не быть Питеру Москвой никогда! Аминь!