 |
Все люди существуют, пока они движутся, едят, совокупляются. Большинство из них отождествляет биологическое функционирование своих организмов с жизнью. Многие умирают в полной уверенности, будто прожили жизнь. Хотя на самом деле имело место простое прекращение работы жизненно важных органов. Ибо жизнь – понятие духовное, а функционирование, существование – плотское. Мало кто из наших современников может сказать, что прожил жизнь. Единицам из них дано познать жизнь во смерти.
Да-да, именно так. Не жизнь после смерти, как учит религия, стремясь очаровать паству. А именно жизнь во смерти. Ибо она – награда тем, кто смог, ломая стереотипы, шагнуть за горизонт, сделать сказку былью, вывернуть наизнанку страну Зазеркалье.
“Велик, недоступен и страшен кажется Ленин даже в смерти”,- писала об основателе советского государства немецкая буржуазная газета “Prager Tagerblatt”. Буржуев всего мира приводил в трепет один вид Мавзолея. Вождь мирового пролетариата буравил их своим прищуром уже незрячих глаз, пронзал насквозь мистическим огнём русской революции.
“Да, я всё равно восстану из могилы, и тогда весь мир поймёт, что я был прав!”, – бесновался Гитлер в подземном бункере посреди пылающего Берлина в последние часы своей жизни. Так и представляешь эту картину: душное подземелье, покрытые смертельной бледностью, обречённые лица приближённых, трясущиеся руки и безумный блеск глаз фюрера. Вот-вот его дух вырвется наружу – дикий, исступлённый дух войны. Вырвется, чтобы воплотить в жизнь последнюю мечту: уничтожить-таки ядерной ракетой Нью-Йорк.
“Я знаю, что на мою могилу нанесут кучу мусора, но ветер истории безжалостно развеет её”, – пророчески сказал Сталин незадолго до кончины. Умирающий лев презрел свору шакалов, подползающих к трону на брюхе.
Смерть непостижима и страшна. Когда мне пытаются втирать религиозные мифы двухтысячелетней давности про загробный мир, я смеюсь. Окститесь! Какие ещё “рай” и “ад”! Их придумали служители культа для манипулирования сознанием слабых, падких на соблазны людей.
Наверное, по ту сторону нет вообще ничего. Пустота. Небытие. И именно они пугают нас больше всего. Слабым хочется верить в девственные кущи для праведников и шипящие маслом сковороды для грешников. Это не страшно. Потому что очень по-земному, просто и понятно. А пустота и бесконечность непонятны. Эти категории – навсегда за гранью человеческого сознания.
Признаюсь, я не люблю русские похороны. Они не оставляют покойному шанса на жизнь во смерти. Ведь это зависит не только от того, кого хоронят, но ещё и от того, как хоронят. Почему-то у нас на похоронах всегда присутствует огромное количество воющих, дурно голосящих женщин. Что бабу провожают в последний путь, что мужика – всё равно. Заправляют всем женщины. Плачут, причитают, чуть ли не на гроб кидаются. Зарёванные, обречённые лица… Мужчин, как правило, мало. Они тихи и незаметны. Вынесут, опустят гроб в могилу, закидают землёй, напьются на поминках.
Помню, в 90-е по ТВ любили смаковать похороны русских парней, привезённых в цинках из Чечни. Камеры сладострастно выхватывали голосящих, залитых горючими слезами баб. Те стенали и голосили, голосили и стенали, немощно оплакивая “мальчиков”.
“Мальчики”… Кто это, интересно, придумал называть мужчин с оружием в руках мальчиками? Какая глупая истеричка? Преданные и убитые при жизни, павшие солдаты не обретали покоя и после смерти. Разве можно его обрести, когда тебя так проводили в последний путь? Враги злорадно скалились.
Как бы ни было тяжело, плакать и выть нельзя. Это оскорбляет павшего воина. Когда провожают в последний путь мужчину, женщин рядом быть не должно. Ну, в крайнем случае, мать, жена, сестра, дочь. И никого боле. Мужчину должны хоронить мужчины. Особенно, если тот был воином и ушёл воином. Никаких криков, слёз, воплей. Молча, торжественно, скорбно. Молчание – сильнейшее проявление человеческих эмоций. Иногда оно разит пуще самого истошного крика.
И вспомнилось…
Это было шесть лет назад, в Махачкале. В конце марта 2002 года. Я крепко сдружился тогда с одним человеком. Ему было уже за сорок. Ничего странного. Среди моих друзей немало тех, кто значительно старше меня по возрасту.
Мой друг работал в районной администрации, в комиссии по делам несовершеннолетних. Звали его Амир. Невысокий, крепкий, кряжистый, искренний коммунист по убеждениям, он был прекрасным и интересным собеседником. Лет десять прожил в Новосибирске, был там директором школы. Однако, несмотря на неплохие карьерные перспективы, предпочёл с семьёй вернуться в Дагестан: замучила ностальгия.
У Амира был сын Раджаб. Недоучившись, он ушёл в армию. Говорили, что с детства мечтал быть военным. Но офицером стать не довелось. Стал простым солдатом. Его отправили служить в Волгоград. Позже выяснилось, что, учась в местном университете, он был студентом у моей матери-преподавателя. Как ни странно, я никогда не встречался с ним. Думал, познакомлюсь после демобилизации, а “познакомиться” довелось на его похоронах.
Помню, что мы с его отцом, и с Ахмедом, человеком очень интересной судьбы – бывшим офицером-подводником, врачом, альпинистом, защитником Верховного Совета в октябре 93-го и политзаключённым в “Матросской тишине”– сидели в единственной комнате съёмной квартиры на окраине города. Вокруг нас носился бесноватый, взъерошенный, иссиня-чёрный котёнок Гоша. Он царапал ножки стола, грыз тапки и даже пытался перекусить телефонный провод. Судя по тому, что провод в нескольких местах был перемотан изолентой, Гоше это уже удавалось. Говорили о политике. Кляли ВВП. Ни у кого из нас не было иллюзий относительно бесконечно стабилизирующейся “суверенной демократии”. Или в 2002-м Сурков ещё не ввёл в оборот этот термин? Ругали местных КПРФников. Это у нас хобби такое тогда было – перемывать кости политических трупов. Отчего-то Амир вспомнил тогда о сыне... Редко вспоминал прилюдно, а тут вспомнил.
Не знаю, оказалось ли это простым совпадением или нет, но через несколько дней ему пришла похоронка. Из Чечни. Оказывается, из Волгограда часть, в которой служил сын, ещё несколько месяцев назад перебросили в Чечню. Амир узнал об этом постфактум, когда ему вручили скорбное извещение.
Похороны состоялись спустя несколько дней, в родном селе Амира. Я добирался туда на “бычке”, арендованном местными КПРФниками. Ехали часа четыре. Сначала строго на юг, до Дербента, проезжая через который, я с интересом рассматривал мощные каменные стены старой крепости. Потом свернули в горы, петляя по узкой грунтовой, размякшей дороге. Погода была сырая, промозглая. Густой весенний туман, точно живой, выползал из ущелий, свешивался белёсыми языками с каменистых склонов, обтекал густым молоком автобус. Фигуры людей растворялись в этом мареве почти моментально. Не было видно даже кончиков пальцев вытянутой вперёд руки. Никогда ещё я не видал такого густого тумана.
Табасаранское село, куда мы всё-таки смогли добраться в такую погоду, было немаленьким. По местному обычаю нас встретил один из дальних родственников покойного. Пожилой табасаранец представился нам как Коля (хотя звали его Кулумбег). Судя по возрасту, он происходил из той, уже далёкой эпохи, когда русские на Кавказе были в почёте, и аборигены предпочитали переиначивать свои имена на русский лад.
До похорон оставалось часа два, и Коля-Кулумбег повёл гостей в свой дом. В размякшей от сырости глине сельской улицы мы увязали чуть ли не по колено. Я очень жалел, что не одел берцы, хотя и они вряд ли бы здесь помогли.
Дом нашего хозяина располагался на склоне горы. Это вообще отличительная черта многих дагестанских сёл – их часто строят на склонах, в результате чего резко выделяется верхняя и нижняя часть. Однако и дом хозяина тоже делился на верхнюю и нижнюю части. От порога вниз, в жилые помещения, вела бетонная лестница метра на полтора-два. Про такие особенности горской архитектуры я, честно говоря, никогда не слыхал.
Обстановка жилища была традиционной и скромной. Домотканый ковёр на полу, такие же ковры на стенах, печка-буржуйка в углу комнаты. Хлопочущие возле неё женщины поглядывали на нас украдкой.
Из разговора с хозяином выяснилось, что Раджаб погиб в Чечне шесть дней тому назад. Колонна российских войск попала в засаду. В бою было убито пятеро солдат, в том числе и сын моего друга. Об этом бое сообщали центральные СМИ, не уточняя, правда, откуда взялось такое количество боевиков, способных нападать на колонны, в якобы умиротворённой республике.
Потом были похороны. На старинном сельском кладбище выделялись целые участки древних могил, с покосившимися, потемневшими от времени надгробными памятниками, арабскую вязь на которых можно было разобрать с большим трудом. “Эти могилы ещё со времён Надир-шаха”, – сказал кто-то. Вполне возможно: двести пятьдесят лет назад персидская армия свирепствовала как раз в этих краях…
Проводить Раджаба в последний путь собрались все мужчины села – несколько сот человек. Крепкие, жилистые, с обветренными, прорезанными морщинами, неподвижными, точно тёсанными из камня лицами, суровые горцы. Старики в широких, косматых папахах из тёмной овечьей шерсти. Молодёжь в надвинутых на самые глаза спортивных шапочках. Женщины, за исключением матери и сестры погибшего, отсутствовали. Никаких слёз, никаких криков. На траурном митинге выступил районный военком. Сказал, что Раджаб, сражаясь в Чечне, погиб за Россию.
Под пение муллы завёрнутое в плотный белый саван тело опустили в могилу и уложили на бок, прижав лицом к стенке. Заложили камнями. Мулла читал нараспев молитвы. Горцы скорбно и торжественно молчали, проводя лишь время от времени ладонями по щетинистым подбородкам. Снимать на похоронах шапки здесь не принято. Возле изголовья могилы я увидел Амира. Постаревший, с пепельно-серым лицом он стоял молча.
Туман слегка поредел, но мелкая водянистая пыль буквально висела в воздухе, оседая на одежде, на лицах. Фигуры, стоящие по другую сторону могилы, расплывались в дымке. Кроме меня там был ещё один русский – КПРФный функционер из Махачкалы. Когда могилу засыпали землёй, все присутствующие подходили к Амиру, прощались, говоря принятые в таких случаях слова, и уходили. Подошёл и я. Он удивлённо вскинул на меня глаза: не думал, что я доберусь сюда, в горы, на похороны. Затем я подошёл к сестре Раджаба и выразил соболезнование. Не знаю, принято ли это здесь – подходить на похоронах к женщине, но я не мог не подойти...
Прежде чем загрузиться в автобус и отправиться в обратный путь, мы долго топтались возле родника, ожидая своей очереди вымыть перепачканную глиной обувь. Первыми в той очереди были местные старики.
На обратном пути, вглядываясь в стремительно густевшие за окном туманные сумерки, я думал о войне. И понял, что похороны бывают разными.